Трамп рискует повторить стратегическую ошибку Путина
В Bloomberg появилась статья известного американского колумниста Марка Чемпиона (Trump Is Copying Putin's Losing Playbook With Canada) (Трамп копирует проигрышную стратегию Путина в отношениях с Канадой). Где он, в частности, отмечает: "Иногда создается впечатление, что администрация Трампа черпает свое мировоззрение и идеи внешней политики по курсу Кремлевской школы международных отношений, в которой преподает Путин. Подход администрации Трампа к торговым переговорам с Канадой рассматривается как попытка заставить вассала платить дань, а не как переговоры между партнерами. США пытаются обеспечить свои экономические интересы и физическую безопасность в Западном полушарии путем принуждения, а не через альянсы и мягкую силу, повторяющую проводимую Путином политику. Его выбор перенять московскую тактику – это ошибка, которая уже разрушает союзы США и заставляет зависимых в Северной Америке и Европе уменьшать свою зависимость от США в отношении рынков и безопасности. Это не выигрышная модель".
В настоящее время колонка Марка Чемпиона в Bloomberg интересна не только критикой Дональда Трампа, но и тем, что задает гораздо более широкий вопрос: что происходит с большим государством, когда она начинает воспринимать собственных союзников не как источник силы, а как зависимых от нее клиентов, которых можно заставить платить за защиту, доступ к рынку или политическую?
Чемпион фактически проводит параллель между нынешней американской политикой и моделью, которую Путин годами применял по отношению к постсоветскому пространству. По его мнению, это парадоксальная ситуация: Соединенные Штаты, после Второй мировой войны построившие систему союзов именно на принципе добровольного притяжения других государств к американской силе, постепенно начинают пользоваться методами, характерными для ревизионистских государств, – принуждением, экономическим давлением, демонстрацией силы и требованием признать особое.
Именно поэтому канадский сюжет имеет большое значение, далеко не пропорциональное объемам двусторонней торговли или конкретным тарифным спорам. Канада не просто сосед Соединенных Штатов. Это один из древнейших и наиболее интегрированных американских союзников, государство, с которым США десятилетиями формировали фактически единое экономическое и пространство безопасности.
Доверяйте фактам – добавьте "Главком" к своим надежным источникам в Google.
Если Вашингтон демонстрирует готовность применять в Канаду логику "платы за доступ", "принимай наши условия или столкнешься с последствиями", то сигнал получают не только Оттава, но и Берлин, Лондон, Токио, Сеул и другие партнеры Америки. Вопрос тогда уже звучит не "уступит ли Канада Трампу?", а "можно ли и дальше полагаться на Соединенные Штаты как на предполагаемого союзника?".
В этом и состоит главная стратегическая ирония политики Трампа. Президент США исходит из вполне понятной реалистической предпосылки: Соединенные Штаты обладают огромным экономическим, военным и финансовым преимуществом над большинством своих партнеров, а значит, могут использовать эту асимметрию для получения более выгодных условий. Но из этой правильной предпосылки делается далеко не очевидный вывод: если мы сильнее, то можем позволить себе обращаться с партнерами как с зависимыми государствами. Именно здесь возникает стратегическая ошибка.
Ведь сила государства – это не только его способность заставить другую сторону сделать что-то против его воли. Подлинная геополитическая сила состоит также в способности сделать так, чтобы другие государства добровольно хотели находиться рядом с тобой. Американская система после 1945 г. в значительной степени строилась именно на такой комбинации жесткой и мягкой силы.
Вашингтон имел беспрецедентное военное преимущество, но в то же время создавал институции, открывал рынки, инвестировал в восстановление союзников, обеспечивал безопасность морских путей, формировал общие правила торговли и позволял партнерам развиваться. План Маршалла был гениален именно потому, что его целью было не обеднеть Европу и поставить ее на колени, а сделать ее богатой, стабильной и экономически связанной с Соединенными Штатами. И Чемпион противопоставляет эту логику американской послевоенной политики русской практике принуждения постсоветских стран.
Путинская модель исходила из другого предположения: соседнее государство не должно быть настолько независимым, чтобы иметь возможность свободно выбирать собственные экономические, политические и связки безопасности.
Москва пыталась удерживать соседей в своей орбите через энергетику, торговлю, транспортные коммуникации, политическое влияние, поддержку сепаратистских движений, а в конце концов и через военную силу. Проблема этой модели состоит в том, что принуждение может создать зависимость, но почти никогда не создает лояльности. Напротив, он формирует страх, обиду и главное – мотивацию искать альтернативу.
Именно это, по мнению Чемпиона, произошло с Россией. Москва получила возможность давить на соседей, но потеряла значительную часть того природного влияния, которое имело после распада СССР. Историческое прошлое, экономические связи, культурная близость и доминирующая роль России в регионе могли стать основой для привлекательной региональной системы. Вместо этого Кремль все чаще превращал их в инструменты контроля.
Однако государство, чувствующее себя зависимым от одного центра силы, рано или поздно начинает искать страховку. Она диверсифицирует торговлю, энергетику, финансовые потоки, оборонные закупки и дипломатические связи. Причем для этого ей совсем не нужно становиться врагом бывшего покровителя. Достаточно перестать зависеть от него критично.
Именно этот процесс сегодня наблюдается в отношениях Канады с Соединенными Штатами. Премьер-министр Марк Карни все активнее говорит о необходимости диверсификации канадских рынков, цепочек снабжения и отношений безопасности. После ухудшения отношений с Вашингтоном, Оттава активизировала связи с Европой, а Карни должна выступить перед Европейским парламентом в сентябре. Канада также стремится существенно увеличить долю своего экспорта, приходящуюся на неамериканские рынки.
На первый взгляд, для Соединенных Штатов это может показаться незначительной проблемой. Америка настолько сильнее Канады в финансовом плане, что экономическая диспропорция очевидна. Но именно здесь работает принцип, который великие государства часто недооценивают: для великого государства даже небольшое уменьшение зависимости союзников может иметь гораздо больший стратегический эффект, чем кажется в начале.
Если Канада постепенно создает альтернативные рынки, Европа увеличивает собственную оборонную автономию, Япония переосмысливает риски безопасности, а другие партнеры начинают страховаться от американской непредсказуемости, Соединенные Штаты не теряют свою силу одномоментно. Они теряют статус незаменимого партнера.
Американское могущество на протяжении десятилетий базировалось не только на том, что США сильнее своих союзников. Она базировалась на том, что американское присутствие было выгоднее альтернатив. Вашингтон обеспечивал сохранность, но союзники получали возможность торговать, инвестировать, развиваться и участвовать в системе, правила которой в значимой степени формировались самими Соединенными Штатами.
В результате американская система была не империей классического типа, где центр удерживает периферию исключительно силой, а более сложной конструкцией, в которой другие государства имели собственный интерес в сохранении американского порядка.
Поэтому утверждение, что союзники "ничего не дали" Америке в обмен на американскую безопасность, является стратегически неполным. Соединенные Штаты получали от союзников доступ к рынкам, инвестиции, военную поддержку, политическую координацию, возможность проектировать силу через систему баз и партнерств и более широкое международное влияние. Иными словами, такой союз – это не благотворительность более сильного по отношению к более слабому. Это инвестиция в взаимозависимость, которая создает дополнительную силу для обеих сторон.
Именно поэтому тарифная война с Канадой имеет потенциально более широкие последствия, чем ее непосредственный экономический результат. Она изменяет психологию союзничества. Если государство десятилетиями считало американский рынок своей наиболее безопасной экономической средой, а американский военный потенциал фундаментом собственной безопасности, вдруг сталкивается с мнением, что именно эта зависимость может быть использована Вашингтоном как инструмент политического шантажа, рациональная реакция состоит в уменьшении зависимости.
Поэтому нынешнее поведение Канады может оказаться для США гораздо более важным уроком, чем кажется. У Оттавы нет возможности просто "отделиться" от американской экономики. Географию невозможно отменить. Однако она может сделать зависимость менее критичной. Именно это и происходит.
Именно здесь мы подходим к фундаментальному отличию между американским и российским подходами к международной системе. Россия Путина рассматривала безопасность как ситуацию, в которой сосед не должен иметь возможности стать сильнее без разрешения Москвы. Отсюда следует логика "сфер влияния": безопасность России якобы нуждается в ограничении стратегического выбора других государств.
Проблема состоит в том, что каждое такое ограничение стимулирует соседа еще больше стремиться к внешним гарантиям. НАТО нужна именно потому, что Россия требует от соседей нейтралитета; западные рынки становятся более привлекательными именно потому, что Москва использует экономическую зависимость как оружие. В результате чего политика, призванная расширить сферу влияния России, способствует ее сужению.
Если Вашингтон начинает действовать по той же "логике", он рискует попасть в зеркальную ловушку. Требование большей зависимости союзников может породить их стремление к большей автономии. Давление ради контроля может породить коалицию против контроля. Использование экономического преимущества для получения политических уступок может вынудить партнеров инвестировать именно в то, чего США хотели бы избежать - в создание альтернатив американским рынкам, финансовой системе и инфраструктуре безопасности.
В этом смысле Канада только первый, но очень показательный случай. Европейцы уже извлекли урок: теперь даже формальный союз с Вашингтоном не гарантирует, что американское экономическое и военное преимущество не будет использовано как политический рычаг.
Вследствие этого перед европейскими столицами встает вопрос, который еще несколько лет назад казался почти абстрактным: насколько сильно они могут полагаться на Соединенные Штаты, если американская администрация сама ставит под сомнение традиционную природу трансатлантического партнерства?
В этом случае возникает парадокс. Если Вашингтон хочет, чтобы Европа больше тратила на оборону, это само по себе может отвечать американским интересам. Если Вашингтон хочет, чтобы союзники брали большую ответственность за свою безопасность, это тоже может быть рациональной политикой. Но если одновременно Вашингтон убеждает союзников, что американские гарантии могут быть политически условными, экономически платными и стратегически непредсказуемыми, он получает не более сильных союзников, которые больше вкладывают в общую систему, а союзников, которые все больше строят систему без него.
Это принципиальная разница. Сильная Америка может потребовать от союзников большего. Но сильная Америка не должна заставлять союзников сомневаться, останется ли она союзником завтра.
Здесь речь идет о столкновении двух концепций американского могущества. Первая – традиционная для послевоенной истории США: Америка сильна потому, что вокруг нее существует сеть государств, добровольно связывающих с ней свои интересы. Вторая – транзакционная: Америка сильна потому, что имеет больше рычагов, чем другие и должна максимально конвертировать это преимущество в конкретные уступки.
Первая модель создает систему. Вторая – сделки. Но международная система намного сложнее серии двусторонних соглашений. В ней имеет значение не только то, сколько Вашингтон получил сегодня от Оттавы, Брюсселя или Токио. Значение имеет то, какие ожидания сформировались у этих столиц по поведению США завтра.
Если ожидания становятся отрицательными, государство начинает страховаться. И само страхование партнеров может стать самой большой стратегической ценой политики Трампа.
Российский опыт здесь очень поучителен. Москва могла потребовать от постсоветских стран лояльности, но чем сильнее становилось российское принуждение, тем меньше доверия оставалось в России как к центру региональной системы.
Страны стали искать альтернативные транспортные коридоры, энергетические маршруты, торговые связи, военные партнерства и дипломатические гарантии. В конце концов, Россия оказалась в ситуации, когда ее попытки сохранить сферу влияния породили именно те внешние союзы и альтернативные структуры, которых она больше всего опасалась. Это и есть "проигрышная модель".
Ее проигрышность заключается не в том, что принуждение никогда не работает. Напротив, принуждение иногда работает очень хорошо. Большое государство может заставить меньшее государство уступить. Проблема начинается после уступки. Если проигравшая сторона начинает думать не о том, как сотрудничать с более сильным, а о том, как в следующий раз не оказаться в такой зависимости, победа превращается в стратегический проигрыш.
Поэтому настоящий тест американской политики состоит не в том, сможет ли Трамп вынудить Канаду пойти на отдельные уступки. Может, сможет. Вопрос в другом: будет ли Канада через пять или десять лет более интегрирована с Америкой, чем сейчас, или менее зависима от нее? Если ответом станет второй, Вашингтон может формально выигрывать отдельные переговоры и одновременно проигрывать стратегическое соперничество за влияние.
Именно поэтому исторический опыт США здесь особенно важен. Америка после Второй мировой войны была достаточно сильной, чтобы доминировать, но выбрала другую модель: она создала систему, в которой доминирование маскировалось взаимной выгодой настолько успешно, что многие государства сами стали заинтересованы в продолжении американского лидерства. В этом и заключалась подлинная гениальность американской геополитики.
Путин, напротив, пытался превратить зависимость соседей в гарантию "российской безопасности". В результате зависимость оказалась нестабильной, а соседи стали искать свободу маневра. Если Трамп повторяет эту логику по отношению к Канаде и другим союзникам, то он рискует не усилить американскую сферу влияния, а ускорить ее трансформацию.
И здесь есть еще одно важное обстоятельство. В XXI веке экономическая сила государств все меньше определяется только ее территорией. Цепочки поставки можно перестраивать. Рынки можно диверсифицировать. Энергетические маршруты можно изменять. Капитал может перемещаться. Военные технологии могут закупаться у разных поставщиков. Даже политические союзы могут быть отчасти заменены сетями партнерств.
Таким образом, современный мир гораздо менее пригоден для классической политики сферы влияния, чем мир XIX или даже XX века. Большое государство может контролировать соседа – но ему все труднее контролировать его выбор альтернатив.
Именно поэтому самая сильная стратегия США сегодня – не заставлять Канаду, Европу или азиатских союзников быть зависимыми от Америки, а сделать американское партнерство столь выгодным, надежным и предсказуемым, чтобы они сами не хотели от него отказываться.
Это и есть разница между имперской логикой и логикой лидерства. Ведь имперское мышление сосредоточено на том, как не дать другим уйти. В то время как мышление лидера сфокусировано на том, как сделать так, чтобы они сами хотели остаться. Американская сила исторически строилась в основном на втором принципе.
Если Соединенные Штаты перейдут к первому, они могут очень быстро обнаружить, что мир стал другим. Союзники не обязательно восстанут. Они просто начнут искать альтернативные партнерства. Не обязательно будут объявлять о разрыве. Они будут просто заключать новые соглашения. Не обязательно будут переходить на сторону Китая, России или Европы. Они просто перестанут считать ориентацию на Вашингтон единственным возможным путём развития. И именно это может оказаться самой большой геополитической ценой политики Дональда Трампа.
Поэтому тезис Марка Чемпиона следует воспринимать не буквально – мол, Трамп просто "копирует Путина". Между американской и российской государственными моделями существуют фундаментальные отличия, и проводить знак равенства между ними было бы неправильно.
Гораздо точнее говорить о сходстве стратегической логики: убеждение, что безопасность великого государства нуждается не просто в союзниках, а в контроле над стратегическим выбором более слабых партнеров; что экономическая зависимость является естественным инструментом политического принуждения; что соседи должны демонстрировать благодарность за защиту; и что сила сама по себе создает право диктовать условия.
Конкретно эта логика в российском случае оказалась саморазрушительной. И если Вашингтон действительно начнет строить отношения с союзниками по той же схеме, он рискует повторить все российские провалы.
В этом и состоит главный парадокс современной американской политики: Соединенные Штаты настолько сильны, что могут позволить себе терять союзников – но столь же сильны именно благодаря тому, что десятилетиями не позволяли их терять.
Канада поэтому не периферийный эпизод американской торговой политики, а своеобразным стратегическим зеркалом. Она показывает Вашингтону происходящее, когда партнер перестает воспринимать американскую силу как гарантию и начинает воспринимать ее как потенциальный риск.
В международной политике опаснейшая ошибка великого государства заключается не в том, что она переоценивает силу противника. Гораздо опаснее переоценить собственную способность заставить союзника и недооценить его способность изменить собственное поведение.
Именно поэтому канадский кризис может оказаться для Соединенных Штатов не историей о том, как сильно Америка способна надавить на собственного соседа, а историей о том, как далеко союзники готовы отойти от Америки, если Вашингтон сам убедит их, что зависимость от него стала небезопасной.
И если это произойдет, Москва действительно будет поводом для удовольствия – не потому, что Трамп сделает Америку похожей на Россию, а потому, что Вашингтон собственными руками может начать разрушать ту систему союзов, которую Москва десятилетиями безуспешно пыталась разрушить или ослабить.