Как заставить Россию остановить войну
Россия будет вынуждена считаться с фактом, который не может отменить ни одна ее историческая концепция: Украина существует, является суверенным государством, сама определяет свое будущее и имеет право защищать это будущее.
Курт Волкер, бывший посол США при НАТО, дал интервью "Volker Calls for NATO-Ukraine Volker Calls for NATO-Ukraine Exclusion Zone' Protected Allied Territory From Russian Missiles" (Волкер призывает ввести "зону отчуждения" в формате НАТО-Украина для защиты территории союзников от российских .
Курт Волкер в частности отметил: "Но я вижу, что президент Трамп и его переговорщики, похоже, теперь поняли, что Путин просто лгал им и водил их за нос. Путин никогда не заключит мирного соглашения с Украиной. Он не согласится с тем, что Украина является суверенным, независимым государством. между Украиной и Россией Поэтому он просто использует так называемые мирные переговоры как инструмент, чтобы добиться давления США на Украину, в то же время сам на самом деле не намерен соглашаться на мир".
Заявление Курта Волкера значительно важнее, чем может показаться на первый взгляд. Речь идет не просто об очередной оценке намерений диктатора Путина. Если эта оценка действительно стала частью стратегического мышления определенного крыла американских элит, то меняется сама постановка вопроса о завершении русско-украинской войны.
Ведь тогда главная проблема заключается не в том, как убедить Украину и Россию найти компромисс, а в том, как создать такие условия, при которых Россия будет вынуждена принять существование Украины как суверенного государства – независимо от того, нравится Кремлю это или нет.
Важно заметить, что Волкер не впервые формулирует этот тезис. В июле он прямо заявлял, что Путин не заинтересован в обычном соглашении о завершении войны, а стремится подчинить Украину. В другом интервью Курт Волкер отмечал, что Москва может согласиться на прекращение огня под давлением, но не на мир в том смысле, что предполагает признание права Украины самостоятельно определять собственное будущее.
Independence Avenue Media отмечает, что Волкер является бывшим послом Соединенных Штатов при НАТО, а также экспосланником США по переговорам по Украине. То есть оценку ситуации дает эксперт, хорошо знающий логику американской дипломатии и непосредственно работавший с украинским вопросом.
Однако из этого не следует, что переговоры с Российской Федерацией абсурдны. Абсурдным может быть другое – вера в то, что сам факт переговоров автоматически подразумевает стремление к одинаковому результату.
Дипломатия работает не только тогда, когда стороны хотят одного и того же. Она особенно нужна, когда стороны имеют несовместимые цели, но одна или обе стороны пытаются изменить соотношение издержек и выгод противника. Поэтому для Украины принципиально важно разделить понятия "переговоры" и "мирное урегулирование". Это не одно и то же.
Если Волкер прав о стратегических целях Кремля, то Украина не должна ставить перед дипломатией задачу "договориться с Путиным о том, какой будет Украина". Когда цель - ликвидация субъектности государства, любые переговоры о "уступках" будут восприниматься диктатором как слабость.
Украина должна использовать дипломатию для того, чтобы добиться прекращения российской агрессии на условиях, не ликвидирующих украинский суверенитет. В то же время, западные союзники должны обеспечить давление, которое сделает продолжение агрессии слишком дорогим для Кремля.
И именно здесь содержится фундаментальное различие между двумя моделями переговоров. Первая модель исходит из предположения, что Россия хочет мира, но имеет определенные требования безопасности, а Украина также хочет мира, но имеет свои требования. Итак, задача дипломатов – найти середину.
Вторая модель исходит из того, что Россия использует переговоры как продолжение войны другими средствами: для затягивания времени, раскола западной коалиции, уменьшения военной помощи Украине, создания давления на Киев и формирования на Западе впечатления, что проблема заключается не в российской агрессии, а в нежелании украинцев "уступить ради мира".
Если в Вашингтоне поймут, что справедлива вторая модель, тогда главной ошибкой становится не само участие Украины в переговорах, а асимметрия переговорного процесса. Москва ведет переговоры по изменению политического поведения Запада, тогда как Запад может ошибочно воспринимать российское участие в переговорах как доказательство готовности Москвы завершить войну.
Именно это и есть принципиальный момент для Украины. В такой ситуации украинская дипломатия должна исходить из парадоксальной, но исторически хорошо известной логики: иногда переговоры нужны не для того, чтобы достичь мира, а для того, чтобы создать условия, при которых противник в конце концов согласится на мир. Переговорный стол становится не альтернативой силе, а одним из инструментов ее политического применения.
Это значит, что Киев не должен показывать, что он отказывается от переговоров. Напротив, стратегически выгодной позицией является постоянная готовность к переговорам, но при четкой фиксации того, что Украина не торгует собственным правом на существование.
Именно такую логику Курт Волкер описывал, когда объяснял украинскую позицию: Украина должна демонстрировать одновременно способность сопротивляться и готовность к миру, оставляя Россию отказывающейся от прекращения войны стороной.
Это имеет очень важный политический эффект, особенно в отношениях с Соединенными Штатами. Ведь для Вашингтона принципиальный вопрос не только в том, сколько территории контролирует каждая сторона. Не менее важно кто выглядит препятствием для завершения войны.
Украина должна последовательно оставаться говорящей стороной: "Мы готовы к прекращению огня, переговоров и политического урегулирования".
Россия при этом под давлением конкретных вопросов объясняет, почему она не принимает прекращения огня, почему требует политического подчинения Украины, почему выдвигает условия, которые выходят далеко за пределы вопроса территорий.
В этом смысле дипломатическая борьба за определение того, кто является стороной, не желающей мира, может быть не менее важной, чем военная борьба на поле боя.
В то же время, слова Волкера имеют для Украины и тревожный аспект. Если Вашингтон действительно приходит к выводу, что Путин не хочет мирного соглашения, это еще не означает неизбежного перехода США в стратегию долгосрочной поддержки Украины.
Администрация Дональда Трампа может сделать совсем другой вывод: если Россию невозможно быстро убедить договориться, нужно максимально быстро заморозить конфликт, даже если окончательное политическое урегулирование будет отложено.
Но для Украины это принципиальное отличие. Прекращение огня может оказаться полезным, но "замораживание" войны без механизмов сдерживания России станет лишь оперативной паузой перед следующим раундом агрессии Московии.
Поэтому Украине недостаточно стремиться к самому прекращению боевых действий. Следует настаивать на таком прекращении огня, которое не превратится в демилитаризацию Украины, не закрепляет юридическое признание оккупации и не создает для России возможности безнаказанно возобновить войну после перегруппировки сил.
И именно здесь возникает самый важный вопрос: что делать, если Россия действительно не признает Украину как полноценного субъекта международной политики? Ответ состоит в том, что Украина не должна пытаться изменить российскую картину мира путем уступок. Это практически невозможно. Государство не может обеспечить себе безопасность, согласившись с тем, что его противник имеет право отрицать его суверенитет.
Если Москва исходит из концепции, что Украина не полноценное государство, а территория, которая при определенных обстоятельствах должна вернуться под российский контроль, тогда даже уступка территориями сама по себе не устраняет причину конфликта. Напротив, она может подтвердить Кремлю эффективность силового ревизионизма.
Пока необходимо различать территориальный вопрос и вопросы государственности. Территориальные конфликты в истории часто завершались компромиссами. Но компромисс по конкретной территории принципиально отличается от компромисса по поводу права государства существовать.
Украина может дискутировать о процедурах, сроках, режиме контроля над территориями, международном мониторинге, гарантиях безопасности, будущем статусе временно оккупированных земель. Но она не может сделать предметом торга сам принцип своей независимости. Это и есть та граница, которую украинская дипломатия должна провести особенно четко.
Путин может изменять тактику, если изменится соотношение сил, экономические возможности России, внутриполитическая ситуация или позиция США и Европы. Даже если его стратегическая цель состоит в подчинении Украины, это не означает, что он при любых обстоятельствах откажется от временного прекращения огня.
И здесь возникает немаловажная возможность для Украины. Если Россия соглашается на прекращение огня не потому, что изменила свои абсурдные исторические претензии, а потому, что война стала для нее слишком дорогой, прекращение огня следует рассматривать не как финал, а как результат сдерживания.
Оно может оказаться стратегически полезным, если Украина за это время усилит свою армию, оборонную промышленность, противовоздушную оборону, международные гарантии и европейскую интеграцию.
Если же под видом мира Украину убеждают ослабить свои оборонные возможности, а России позволяют сохранить военный потенциал и санкционные послабления без изменения ее поведения, такой мир рискует быть лишь паузой.
Поэтому настоящая формула для Украины сегодня звучит не как мир или война. Она звучит как "мир из-за изменения расчетов России". Это принципиально иная стратегия. Поскольку она направлена на то, чтобы сделать продолжение агрессии для Кремля непомерно дорогостоящим и политически невозможным.
В такой модели дипломатия, военная помощь, санкции, дальнобойное оружие, развитие украинского оборонно-промышленного комплекса, европейская интеграция и американо-европейская координация перестают быть отдельными направлениями политики.
Они стают элементами одного переговорного механизма. Курт Волкер неоднократно отмечал именно это: Путин должен почувствовать давление, а не просто услышать очередное предложение переговоров. Именно поэтому сочетание дипломатических усилий с усилением военной и экономической поддержки Украины - единственный способ заставить Кремль пойти на реальные уступки.
Это также объясняет, почему для Украины столь важно не допустить ситуации, когда американская дипломатия оказывает основное давление на Киев, в то время как Россия получает возможность наблюдать за этим процессом со стороны.
В такой конфигурации переговоры становятся русским инструментом. Если же Вашингтон одновременно оказывает давление на Москву экономическими, военными и дипломатическими средствами, а Украина демонстрирует готовность к переговорам, тогда сама переговорная конструкция начинает работать против российской стратегии.
Именно поэтому для Украины критически важно не просто убедить администрацию Дональда Трампа, что Путин "лжет". Надо помочь Вашингтону перейти от психологического открытия "Путин не выполняет обещаний" к стратегическому выводу: российское поведение деструктивно с точки зрения его целей.
Если Кремль хочет не компромиссного мира, а изменения статуса Украины, тогда проблема не в недостаточно привлекательном мирном предложении. Проблема в том, что Россия пока считает продолжение войны более выгодным, чем ее завершение. А это уже совсем другая задача для американской политики.
Не нужно бесконечно создавать новые формулы, которые могли бы "заинтересовать Путина". Необходимо изменять его расчеты. Если диктатор убежден, что время работает на него, переговоры еще раз будут использованы для затягивания времени.
Если Путин убежден, что Запад устанет раньше России, переговоры станут способом расколоть западную коалицию. Если Кремль считает, что Украина в конце концов согласится на капитуляционные условия под давлением Вашингтона, у него нет стимула делать существенные уступки.
Важнейшим ресурсом Украины становится не только оружие, но и время. Конечно, при условии, что это время работает на усиление украинского государства, а не на его истощение. Украина должна стремиться к миру, но не любой ценой. Ибо мир, лишающий страну способности защитить себя, никак не устраняет угрозу. Он только переносит эту угрозу в будущее.
В какой-то степени именно поэтому нынешняя ситуация парадоксальна. Ведь чем больше Вашингтон убеждается, что Москва использует переговоры в качестве инструмента войны, тем меньше оснований требовать от Украины "больше гибкости" ради того, чтобы переговоры продолжались.
Вместо этого возникает целесообразность сделать переговорный процесс взаимосвязанным: каждый последующий шаг России должен сопровождаться конкретными ответами Запада, а каждый отказ – конкретными последствиями. Это принцип "мир через верифицированные действия", а не "мир через доверие к заявлениям".
Для Украины это особенно важно и потому, что Россия уже много лет демонстрирует способность использовать юридические и дипломатические формулы для прикрытия стратегических целей. Поэтому оценивать нужно не риторику, а поведение.
Прекращаются ли удары? Прекращается ли мобилизация? Уменьшается ли военное производство? Соглашается ли Москва на международный мониторинг? Прекращается ли попытка навязать Украине внешнеполитические ограничения? Принимает ли Россия принцип, что Украина сама определяет свои союзы и политический курс? Именно эти вопросы должны являться критериями реальной готовности к миру. И в этом смысле слова Волкера могут означать для Украины не плохую, а потенциально очень важную новость.
Если американская политика действительно переходит от предположения "Путину нужно просто предложить достаточно хороший компромисс" к пониманию "Путин согласится на компромисс только тогда, когда изменятся его стратегические расчеты", Украина получает шанс перейти от обороны перед американским давлением на совместную работу с США над созданием этого расчета. Однако это только шанс, а не гарантированный результат.
По состоянию на август 2026 переговорный процесс не исчез: Украина передала американским переговорщикам собственные предложения по завершению войны, а американские представители должны продолжать контакты и с Киевом, и с Москвой. Но вопрос теперь не в том, вести ли переговоры, а в том, что именно должно быть целью этих переговоров.
Для Украины ответ должен быть максимально трезвым: не добиться от Путина признания или уважения украинской государственности, не убедить его в исторической правоте Украины и даже не пытаться заставить его изменить идеологические установки.
Достаточно сделать так, чтобы несогласие российского диктатора с существованием независимой Украины перестало быть основанием для войны. Что и есть сущность сдерживания, которое достигается путем вооружения ВСУ до уровня, когда любая попытка агрессии обойдется Кремлю в крах собственного режима.
Международная политика вообще редко основывается на том, что государства искренне признают правоту друг друга. Она основывается на пределах допустимого поведения. Советский Союз и Запад не должны были доверять друг другу, чтобы избежать прямой войны.
Европейские государства не отказались от противоположных исторических интерпретаций, чтобы создать систему, в которой границы перестали сменяться силой. Они, напротив, научились сосуществовать с этими разногласиями, поставив уважение к международному праву, суверенитету и коллективной безопасности выше исторических оскорблений и территориальных претензий.
Целью украинской политики должна стать именно такая ситуация: Россия может оставаться ревизионистской, имперской и враждебной украинскому суверенитету в своей идеологии, но она должна быть лишена возможности реализовывать эту идеологию военным путем.
Попытка достичь мира с тем, кто не признает твоего существования, было бы абсурдным, если бы речь шла о примирении ценностей и исторических взглядов. Но международная дипломатия не нуждается в таком примирении. Ее задача скромнее и одновременно реалистичнее: сделать войну невыгодной, а мир приемлем даже для того, кто не отказался от своих имперских убеждений. И именно здесь проходит граница между капитуляцией и миром.
Сдаться значит признать: "Мы согласимся на вашу картину мира, чтобы вы прекратили стрелять". Дать отпор означает доказать: "Вы можете иметь любую картину мира, но не можете навязать ее нам силой".
И если оценка Волкера действительно стала частью нового понимания в Вашингтоне, то для Украины главной задачей становится не убедить Америку в том, что Россия плохая. Это уже не главное. Главное убедить Соединенные Штаты и Европу, что стабильный мир возможен только тогда, когда Россия поймет: независимая Украина не предмет переговоров, а реальность международной системы.
И именно поэтому парадокс нынешнего момента заключается в том, что путь к переговорам с Россией может проходить не из-за больших уступок ей, а из-за большей силы Украины. Если Путин действительно использует переговоры для того, чтобы ослабить Украину, ответ должен быть не выход Украины из переговоров, а лишение России возможности использовать переговоры как оружие.
Тогда переговорный стол перестанет быть ловушкой и станет инструментом. Не столом, за которым Украина просит Россию признать ее право на существование, а столом, за которым Россия постепенно будет считаться с фактом, который не может отменить ни одна ее историческая концепция: Украина существует, является суверенным государством, сама определяет свое будущее и имеет право защищать это будущее. Именно с этого, а не по русской доброй воле, может начаться настоящий мир.